Вступительное

Бывает так, да. Садишься написать что-нибудь заранее определенное - ну, там, обзор какой, по работе, или путеводитель... А потом, через час или два, обнаруживаешь, что написалась история. Или сказка. Иногда даже  Рождественская. Иногда грустная, иногда - веселая. Да, всяко бывает. Только иногда она получается такая личная, что...Вот я и решил сделать журнал - специально для личных историй. А Рождественских, или нет - Бог знает...Сочтете интересным - читайте.

Битые сектора



Битые сектора.
когда мы отправляемся на поиски любви,
любовь движется к нам навстречу. И спасает нас.

Паоло Коэльо. «На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала»

Он идет по осеннему лесу, не поднимая ног. Боже, как он любит этот лес! Красные листья рябины, светло-желтые кленовые, ни на что не похожие осиновые. На земле их  уже гораздо больше, чем на деревьях, и кому-то кажется, что это уже начало зимы, а никакая вовсе не красота. Но разве все  одинаково определяют для себя красоту?

Collapse )

Осень 2013.

Наша река

Я не пишу стихов.Но иногда я нахожу листочки с юношескими стишками 20-30-летней давности и пытаюсь их расшифровать. Когда не получается,переписываю строчки заново...

***

После бурных весенних течений
Летом мелеет любая река.
Ливень подымет воду слегка,
Но, в целом, не много у ней приключений.
Collapse )

1990, 2014.

"Хвостиком махнула"



Хвостиком махнула…
(Грустная Рождественская сказка)
«Быть может, Бог сотворил пустыню для того,
чтобы человек улыбался деревьям»
 (Паоло Коэльо, «Алхимик»).


    Лилька, зацепив за торчащую лыжу очаровательного толстого рождественского бюргера, сидевшего в мохнатой шапке  на краю полки и докуривавшего уже свой уголек благовоний, конечно же, здорово расстроилась.  Игрушка смачно шмякнулась на кафельный пол, разлетелась по всей кухне – руки – лыжи – ноги, и исчезла по частям под стульями и шкафами. Казалось бы, она не должна расстраиваться  - она принадлежит уже ко второму в семье поколению людей, которых в принципе не ругают за разбитые вещи. Да и не виновата она вовсе, -  это я так посадил бюргера – курильщика, что за торчащие лыжи невозможно было не задеть. Впрочем, я – как раз первое поколение, которое никогда не  ругали за разбитые вещи, поэтому угрызений совести я не почувствовал. «Собери и положи ко мне на стол, я склею», - только и сказал я, но все же отметил, что Лилька все равно сильно расстроена.  Понравился, видать,  ей незамысловатый рождественский бюргер – курильщик…
***
Collapse )

    Нет, конечно. Не о том я думал.  И в кафешке в центре Берлина, и за рулем неестественно медленно едущего  автомобиля на скоростном немецком автобане,  и на посадке в Тегеле, в толпе улетающих на рождественские каникулы домой турок, и в самолете. И особенно сидя за столом с тюбиком клея.
Господи, откуда в этой хрупкой немецкой женщине столько Русского Духа?

Стихи о Любви ("Пазл") (продолжение)

в начало
А потом и широкоплечий статный военный  вернулся.

Collapse )


PS.  Наверное, сентиментальная ерунда все это. Но вот ты дочитываешь эту очередную «небылицу о любви»  и кладешь голову мне на плечо – в ту самую ямочку, которая, как ты сама говоришь, специально сделана для того, чтобы ты могла положить в нее голову.  Пазл.

Стихи о Любви ("Пазл")

Стихи о Любви (Пазл).
(подражание Кочеткову)

"Все смолкнет: страсть, тоска, утрата...
О дне томящем не жалей!
Всех позже смолкнет - соловей,
Всех слаще песни - у заката".
Александр Кочетков.


    Как странно. Все знают Кочеткова. Нет?   Знают, знают. Вернее, знают его стихи, и мало кто знает что о нем самом. Да и из стихов знают одну лишь балладу, которая звучит в традиционной новогодней  «Иронии судьбы». Одно лишь, Судьбой продиктованное, стихотворение…

    «- Как больно, милая, как странно,
    Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,-
    Как больно, милая, как странно
    Раздваиваться под пилой
»

… наверное, самое проникновенное стихотворение о любви в 20-м  веке…

    Кочетков и писал, пожалуй, только  о любви. Настоящей; наверное, поэтому все чаще о «зрелой», прошедшей многие испытания, не годами, а десятилетиями, Любви. Потому и смотрел на  все из невозможной глубины и с невероятной высоты одновременно. «Всех слаще песни – у заката»…

    Закат давно уже отыграл своими морозными красками над по-новогоднему подсвеченным Новым Арбатом, поиграл  лучиком на золоте «Воскресения Христова» в Кадашах, померк в особенно неестественном вечернем «псевдозолоте» купола Храма Христа Спасителя,  и совсем затих над Сити, уступив место огромным электронным часам на башне, цифр времени которых с такого расстояния мне все равно не рассмотреть. А я все стоял у окна, пытаясь подставить нос поближе к его открытой для «щелевого проветривания» раме. Сколько стоял? Да Бог знает… Трамвайные пути ведь переложили, поэтому и грохота теперь такого нет. Ан нет, шумит трамвай, значит, нет еще трех. Но и двенадцати  уже нет – иначе бы шевелился кто в квартире, ходил бы, да выключателями щелкал. Вот так вот просто часы взяли и потерялись – то ли двенадцать  ночи, то ли три.  Да нет, тут не часы потерялись…  Вот, смотришь в окошко -  чуть назад – и нет никаких часов над Сити. Еще назад – и Сити никакого нет, а там, глядишь, и нитридо-титановый  блеск купола огромного собора исчезнет, обнаружив облако пара над знаменитым  столичным бассейном. Только Кадаши останутся на месте, уступив свое золото зеленой советской краске.

    В такие минуты становится совершенно очевидно, что действительно уже бОльшая, самая насыщенная, самая безалаберная и безоглядная часть жизни – этакая гонка со временем – уже позади. Нет, днем-то мы молоды, строим планы и спешим куда-то,  мечтаем, придумываем… И даже на каток бежим с получившим уже паспорт самым младшим ребенком. Сомнения, конечно, возникают, например, когда, не рассчитав скорость, плюхаешься всем телом на лед так неуклюже, что прохожие со всех Сокольников спешат на помощь. Но только, стоя вот так, у окна, за которым вместо  полинялой зелени «Воскресения» на фоне пара - его ослепительное золото, а в нем - отражение электронных часов на башне высотки в Сити,  и понимаешь, что ты уже дед со всеми атрибутами – взрослыми детьми и полным набором внуков, - своенравной малышкой -  девчушкой, путающей еще день с ночью, и шкодливым ее старшим братом - непоседой. И трамвай снова не грохочет, а тихонько, как в детстве, постукивает колесами на  стыках.
Collapse )